О нас

Вашему вниманию

проЧТЕНИЕ

Информационные ресурсы

Краеведение

Родителям и детям

Советуем почитать

Советуем почитать

Первое правило ковродела
Роман иранки Аниты Амирезвани «Кровь цветов» был переведен на 26 языков и выдвинут на соискание престижной британской литературной премии Orange Prize. Уроженка Тегерана, переехавшая в Сан Франциско в возрасте 16 лет, Амирезвани работала над своим дебютным романом девять лет. За это время она совершила несколько поездок на родину, проштудировала не один исторический фолиант, досконально изучила искусство ковроткачества и увлеклась сюжетами древней персидской поэзии. Результатом этих исследований стал экзотический роман-сказка, действие которого разворачивается в средневековом Иране и Азербайджане, а сюжет сплетается столь же причудливо, как нити в узоре персидского ковра. Структурно этот роман напоминает фильм знаменитого иранского режиссера Мохсена Махмальбафа «Габбех», где вытканный ковровый узор определяет линию сюжета.

Основные события этой истории разворачиваются в древнем городе Исфахане, где взлетают к небу бирюзовые купола мечетей, на площади Лик мира играют в конное поло -- чангобози, а дважды в год Большой базар закрывается для мужчин, и за покупками в полном составе выходит весь шахский гарем. В этот город, именуемый «половиной мира», после смерти отца переезжает из деревни 14-летняя героиня с матерью, рассчитывая на содержание дядюшки-ковродела. В Исхафане юную барышню заставляют сперва прислуживать на кухне, а потом и вовсе продают во временный брак (сигэ) богатому коннозаводчику. Заботы героини делятся между спальней мужа и ковроткаческой мастерской опекуна, где она учится ткать ковры. В итоге, отказавшись от продления выгодного брачного контракта, она обзаводится собственным делом и спустя несколько лет становится знаменитым на весь Исфахан мастером ковровых дел, принимающим заказы у самого шаха.

История Аниты Амирезвани выглядела бы надушенной благовониями безделкой -- из разряда тех, на которые вот уже два века подряд клюют европейские любители восточной экзотики, кабы не подробное изучение автором исторического материала и литературных первоисточников. Но сюжет «Крови цветов» уходит корнями в XVII век -- в эпоху шаха Аббаса, покровителя искусств и ковроткачества. Усердная Амирезвани тщательно проверила все детали своего романа -- на предмет исторического соответствия и аутентичности. Кроме того, нелинейное течение сюжета, повторяющего изгибы причудливого коврового узора, позволило автору вставить в свой роман семь новелл, составляющих едва ли не треть истории. «Хотя мой узор был основан на листьях, длинные заостренные очертания, пересекавшие ковер, напоминали также перья. Они навели меня на мысли о невесомости птиц и о странствиях ветров».

Подвижные воздушные массы периодически переносят действие из сказочного Исфахана -- то на территорию средневекового Апшерона, то на багдадский базар, чтобы, совершив очередной круг над поверхностью земли, вернуться на площадь Лик мира. Семь сказок вклиниваются в основной сюжет, чередуясь с главами романа: пять из них -- вольный пересказ традиционных иранских и персидских сказаний, две позаимствованы у Низами, а еще одна -- авторское переложение истории Лейлы и Меджнуна. Каждая вставная новелла начинается с древней сказочной формулы-заклинания «Сначала не было, а потом стало...» И именно благодаря этим терпким древним сюжетам узор романа оживает -- становится подвижным и невесомым. Ибо первое правило ковродела гласит: «Услаждай глаз узорами, но и освежай его; удивляй глаз, но никогда не переполняй его».
Наталия БАБИНЦЕВА
http://www.vremya.ru/2010/36/10/248883.html

Посыпал нас пеплом

«Дорога» Кормака Маккарти — реконструкция апокалиптического будущего человечества, блистательная, но поверхностная.

Ощущение вторичности, если только не третичности картин, которыми потчует читателя знаменитый автор «Старикам тут не место», настигает с первой же страницы. На этой самой странице главному герою, отцу, снится сон: они идут с сыном по подземной пещере, «как пилигримы из сказки, проглоченные гранитным чудовищем и затерявшиеся в его чреве». Набредают на озеро, из которого выглядывает «бледное, голое, полупрозрачное» существо, посмотрев на путников белесыми глазами, оно прячется в воду. Что это как не перифраз встречи Хоббита с обитателем подземного озера Горлумом?

Итак, две крошечные фигурки — мужчина и мальчик, отец и сын пробираются сквозь Мордор, каждым своим шагом вызывая сотни литературных и киношных призраков.

Они шагают после неназванной катастрофы по выжженной американской земле сквозь тучи пепла, частокол обожженных деревьев, мимо разграбленных домов, обугленных трупов, разрушенных супермаркетов. Скрываются от банд каннибалов, разжигают костер, едят скудную, обнаруженную на очередном пепелище пищу, консервы, каменный хлеб, спят, а наутро снова толкают свою тележку по дороге, вперед и вперед, на юг. Там, у океана, верит отец, их ждет спасение — тепло и еда.

Маккарти прописывает весь этот погибший мир с тщательностью и фантазией, которыми можно было бы восхититься, не будь у него за спиной внушительной толпы тех, кто уже писал книги и делал фильмы примерно про то же — то, что случилось на следующий день. Библейские пророчества и фантазии Данте, «Алая чума» Джека Лондона, «Хоббит» и «Властелин колец» Толкиена и десятки картин — от «Знамения» Алекса Пройаса до «Почтальона» Кевина Костнера с ним же в главной роли, от «На следующий день» до «Нитей» — впрочем, пусть лучшие, чем я, знатоки кино продолжат этот список.

Маккарти, похоже, тоже писал свою книгу под будущий фильм (который уже и сделан, см. врез): диалогов и описаний здесь избыток, мыслей и ощущений отца — горсть. Кульминация путешествия наступает в финале. И он вполне сказочный: человечество, представленное не только каннибалами, но и отцом, который не жалеет никого, кроме сына, и легко обрекает на смерть вора, укравшего у них еду, — человечество, погрязшее в эгоизме, проигрывает и погибает. Мальчик, который стремился помочь всем доходягам, что встречались им в пути, побеждает. И мир рождается заново.

Эту книгу, написанную большим мастером и все же изумительно поверхностную, напрочь лишенную смысловой сложности и глубины, в Америке наградили Пулитцеровской премией, очевидно перепутав незатейливость с прозрачностью и ясностью. Но может быть, жюри просто порадовалось умению Маккарти растянуть содержание рассказа на целый роман и при этом держать внимание читателя до последней точки.
Майя Кучерская

http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/2010/02/24/226404

Трудодни и трудогоды

Владимир Войнович написал «Автопортрет» живо и страстно в интерьере нескольких эпох

Том в 875 страниц, летопись жизни, 76 лет назад начавшейся в Сталинабаде (будущем Душанбе) в семье учительницы математики и не верившего в построение «полного коммунизма» журналиста, вскоре арестованного. Жизни, которая протянулась сквозь войну, эвакуацию, армейскую службу, всесоюзную славу, диссидентство, отъезд. Из Сталинабада в Запорожье, через ставропольский хутор Северо-Восточный, вологодский совхоз Ермаково, польский городок Хойна и дальше, дальше, в Москву, в Мюнхен, снова в Москву.

Зачем все это читать? Очень просто: это очень интересно. И не как рассказ о пути живого классика, сочинителя «Жизни и необычайных приключений солдата Ивана Чонкина», над которыми по-прежнему хохочут читатели, нет, то, о чем пишет Войнович, интересно само по себе, автономно от его литературных заслуг.

В книге есть эпизод, в котором Войнович объясняет другому писателю — Феликсу Светову, решившемуся взяться за мемуары, что никакая «жизнь в специальном оправдании не нуждается»: «Она сама себе оправдание и достаточный повод для мемуаров». Эта уверенность сквозит и в «Автопортрете». И самые увлекательные страницы этой книги как раз долитературные, рассказывающие о жизни как таковой, о том перегное и опыте, из которых позднее и вырос известный писатель.

Войнович помнит мелочи, которые многие сочли бы неважными. Его память не просто исключительная — она любопытствующая и необычайно зоркая. Он вспоминает ребристые доски, на которых стирали белье, чугунные утюги с зубастыми крышками, синюю суконную шинель, которую выдали в реальном училище, а еще то, что простуженное горло полоскали керосином, а зубы драили так, что слышно было в соседнем квартале. Блокноты, сшитые из этикеток для сгущенного молока, заменявшие школьникам тетради, капуста, выданная за трудодни, чудесные сапоги-бурки с кожаным низом, сшитые, однако, гнилыми нитками и потому быстро развалившиеся, — внимательно и тщательно описанная культура повседневности — вот главная ценность этой книги.

Сконструировать эпоху из истории идей невозможно, из описаний вещей и житейских эпизодов — вполне. Из замеченных Войновичем мелочей вырастает большая картина жизни довоенной, военной, послевоенной России, жизни иногда веселой, но чаще тяжкой и очень бедной. Мать Войновича, например, вела уроки в пальто — просто потому, что платья у нее не было.

В рассказах о московской поре уже не частного человека, но успешного писателя становится заметно душней. Вторая половина книги, посвященная воспоминаниям о литературных успехах, новомирских публикациях, в итоге обернувшихся изгнанием из Союза писателей и отъездом, неизбежно оказалась пропитана обидой и отвращением отнюдь не только к советской власти.

Войновичу, впрочем, вполне хватает широты для того, чтобы заметить не одну чужую подлость, но и благородство. Здесь мелькают не только фигуры кагэбэшников от литературы, но и мерзнущая, засыпанная снегом Белла Ахмадулина, поджидавшая Войновича во дворе с письмом в защиту Андрея Сахарова, плотный бритый человек с суковатой палкой — генерал Григоренко…

В общем, рассказывал Владимир Войнович о себе, но получилось, как всегда, — о времени. Временах. О которых, как ни удивительно, мы по-прежнему страшно мало знаем. Теперь, впрочем, на 875 страниц больше.
Майя Кучерская
http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/2010/02/11/225255

Наш дом – «раён»
В новом романе Владимира Козлова «Домой» все та же жесть: все пьют пиво, младенцы матерятся, подростки бьют в лицо и по яйцам, девицы мочатся на избитых, герой падает камнем в болото, кругом трясина, гниль, кровь и плесень – и возразить, собственно, нечего.

Дебютными «Гопниками» Владимир Козлов приговорил сам себя. К этой теме. Персонажам. Интонации, лексике. Теперь, что бы ни писал, его пэтэушники – совковая урла, сосущая пиво, обрабатывающая ногами каждого, кто «не из нашего раёна», и говорящая только «е…» да «ё…», – не отпустят его от себя. Как заметят, что сел снова за компьютер писать, – сплюнут, матюгнутся и влезут в текст. Нажрутся, отымеют, отметелят, наблюют.

Пусть и не в главных героях.

Пусть в проходных и уличных сценах, зафиксированных боковым зрением действующих лиц. Они не фон и не театральный задник в новой пьесе. В Москве, Праге, провинциальном городке нового романа «Домой» отморозок мэр Пинский, рекламщик Серега, бандит Захар, журналистка Аня и единственный сопротивляющийся и главный герой Алексей Сухарев – все вышли из «Гопников» и сотворены из того же праха. Автор, впрочем, ничего против не имеет. Он верен себе. Своему взгляду. Видит он так.

Знающим толк в Буковски этот крэг – сомнительной силы.

Но вполне вставляет. Кайф – специфический. Игра в слоников в ментовской. Противогаз на голове читателя, шланг пережали. Воздуха нет. Мир без альтернативы. Цвета, мысли, чувства. Четвертую бутылку допили, отымели девственницу. Ногой в пах, проснулись с бодуна. Живем дальше. Чувство протеста задыхается вместе с читающим. Воздуха нет. Все правильно, все так и есть. Сам открываешь параллели обычной жизни с козловской. Перед тем как отключится сознание от недостатка кислорода.

О том, что никакого мира нет за исписанными стенами школьной уборной, – новый роман Владимира Козлова «Домой».

В нем девяностые и двухтысячные идут навстречу друг другу. Встречаются посередине неизменной и единой своей природы. Заброшенный героем институт. Непонимающая мама. Торговля жвачкой и паленой водкой. Рэкет в Польше. Все гибнут – Алексей Сухарев выживает. Работа на подонка, захватившего комбинат и город. Попытка разоблачения негодяя – и бегство в Прагу, где в начале романа Владимир Козлов находит своего героя и отправляет домой, за дивидендами и справедливостью.

Когда все вокруг живут, как жить нельзя, – сопротивление бессмысленно.

Герой романа «Домой» это понимает. Но сопротивляется. Границы дозволенного размыты. Но они у Сухарева есть. Вымогать деньги у своих соотечественников-челноков, мотающихся за товаром в Польшу, – можно. А вот стрелять в живот несогласному с грабежом – это перебор. О чем Сухарев и кричит своему подельнику рэкетиру. Но бригадир челночников, получив пулю в живот, умирает.

Из трех вариантов сопротивления окружающему гопничеству в романе представлены два.

Эскапизмом пренебрегая, выбирают между быть самому себе художником, ваять и петь тексты, как рокер Женька. Или сотрудничать с гопниками при власти и тихо подрывать их изнутри, как пытается делать Сухарев. Что следует скорее из действий, чем из слов.

Рейдер Пинский приходит в пиар-агентство, где работает Алексей Сухарев. Предлагает провести свою кампанию по выборам в мэрию. Сухарев возмущается. Отказывается участвовать. Потом участвует. Получает должность в мэрии. Пытается вместе с местными рокерами и экологами тайно бороться с тем же Пинским. Кажется, из-за этого в конце концов и гибнет.

Точнее вам никто не скажет.

Кто там с кем борется и почему убивают людей, не объясняется. Суть событий не важна. Человек сопротивляется – этого достаточно, чтобы он исчез. «Он совершил ошибку», – говорит некто Феликс с холодными глазами подружке Сухарева Анне и предлагает ей ошибки не делать: забыть, не задавать вопросов – и все будет хорошо.

Герои романа любят рассуждать. Задавать друг другу вопросы. Отвечает на них вполне резонерски сам Сухарев. Он тут главный по ответам. Впрочем решить, что «Домой» – роман идей, можно только с очень большого перепугу. Коллективное гопническое подсознательное лишает людей способности к собственному суждению.

Изъясняются они, когда не матерятся, языком интернет-штампов и инструкций по пользованию бытовой техникой.

«В бардовской песне присутствует и поэзия, и высокая духовность» или «что может спасти Россию от падения в пропасть бездуховности? На православие вся наша надежда…».

«Домой» Козлова, как и прочие его вещи после дебюта, о том, каковы эти гопники со временем и возрастом. Наглядно показывается наив доктора Борменталя: Шариков ни в каком времени не разовьется в сознательную личность. Мысль о всеобщем гопничестве, рожденная протестом против жести первого романа Козлова, преподносится в следующих книжках самим же автором.


Не лишено, конечно, интереса и правоты. Но потрясения не вызывает.

Все та же игра в «слоника». Противогаз на голову читателю. Шланг пережали. Но щелочку все же оставили. И через нее к задыхающемуся от прочитанного идет струйка гнилого и затхлого, но все же воздуха.

И кто сказал, что так жить нельзя?

Владимир Цыбульский
http://gazeta.ru/culture/2010/02/03/a_3319415.shtml

Кирпичи и облака

Книга французского беллетриста Даниэля Пеннака «Как роман» публикуется в России в третий раз. Но очередной ее выход (на этот раз в новой, адресованной родителям серии издательства «Самокат») хочется настойчиво отметить в том числе и в связи с громким возвращением проблем педагогики в область общественного интереса. Культура вновь занялась конфликтом поколений. Телевизор транслирует точку зрения подростка (сериал «Школа» В.Г. Германики в смягченной форме повторяет непечатный месседж из ее же картины «Все умрут, а я останусь»). «Как роман» -- это переводная реплика учителя, замечательно отличная и методически, и интонационно от выступлений большинства его коллег.

Даниэль Пеннак родился в 1944 году в Касабланке, вместе с отцом-военным путешествовал по Африке, Юго-Восточной Азии и Европе. В 1971 году служил сам, прочим армейским повинностям предпочитая наряд по чистке клозетов, где, оперативно покончив с уборкой, самозабвенно читал сочинения Гоголя. Ряд маргинальных профессий, освоенных Пеннаком, начинает работа таксиста и заканчивает преподавание литературы в средней школе. С 1980-го Пеннак начал писать (детективы, повести для детей, политическую сатиру), к нулевым годам ХХI века став одним из самых читаемых французских авторов, переведенным к тому же на тридцать других языков.

Эссе «Как роман» написано, выражаясь языком педсоветов, об отсутствии у современного школьника интереса к чтению. Говоря проще, о любви к книгам, которой мешает пугающе многое. Зачем вообще читать? Как выясняется из книги Даниэля Пеннака, вовсе не обязательно. Главное -- сделать выбор сознательно, понимая, от чего отказываешься, а не из страха неправильно раскрыть тему итогового сочинения.

Универсальный и мрачный закон гибели отношений -- обязанность вместо привязанности, повинность, убивающая любовь, актуален для людей и бумаги. В первой главе «Как романа» живут подросток, в тоске засыпающий над увесистым программным кирпичом, и взрослые, которые назначили телевизор главным и единственным источником бед. Автор поправляет их, не бросая и не отстраняясь от героев-читателей-взрослых, вместе с ними отматывает время назад, к тому, когда, рассказывая сказки на ночь, родители сами были ребенку живым сочинением. Во второй главе, автобиографической, речь идет об учителе и об одном хронически не читающем классе. Завершает книгу список прав, которым пользуется любой взрослый читатель и вместо которых ученикам обычно достается необходимость пересказывать «близко к тексту» и овладевать «техникой чтения», сомнительный навык на скорость отбарабанить непонятный абзац.

Эти права взрослых -- не дочитывать, перескакивать, читать что попало и где попало, вслух или по второму кругу, и главное -- молчать о прочитанном. Пеннак понимает, отчего не поднимается рука вернуть хозяину давным-давно взятую книгу и почему отнимается язык вместо ответа на бестактный вопрос «ну как?». Его текст напоминает о читательском детстве, когда прочитанное, минуя аналитические инстанции, сливается с тобою так прочно, что причин этой связи установить уже невозможно. И невозможно расстаться с проглоченной за ночь и перевернувшей жизнь чужой книгой (правда, как объяснить это ее законным владельцам, автор не уточняет). Читатель опытный, читатель-критик или учитель-словесник отказывается от изменения собственного «я» в пользу объяснений. Написанное меньше его потрясает, зато он лучше формулирует впечатления. По долгу службы отказываясь от права на молчание, удовольствия от наступившей после чтения тишины, он постепенно забывает о существовании такового. Он требует резюме. Пытает, в чем смысл или так называемое художественное своеобразие. Тогда-то догадливые учащиеся и заменяют тексты краткими изложениями, в которых ничто -- ни темные места, ни ирония, ни отступления, ни заигрывания с читателем -- не отвлекают от четких ответов на поставленные экзаменатором вопросы.

В пересказе «Как роман» выглядит страшно серьезно, при чтении -- увлекательно. Легкость, с которой пишет сам Пеннак, поначалу даже тревожит, простота решений настораживает. Автор, однако, не делает ни одного ложного хода, и по мере того как со страшной скоростью летят страницы, за легкостью обнаруживается твердость, кроме иронии неравнодушие и внимание. Коллективный разум класса легко отличает того, кто втирается в доверие от того, кто доверие завоевывает. Автор «Романа» очевидным образом из вторых.

Кроме всего прочего у Даниэля Пеннака имеются отношения с русской литературой: на страницах эссе появляются не только Гоголь, но и Пушкин, Чехов, Достоевский. Его ученики, с ужасом взиравшие на «Мадам Бовари», охотно штудировали Льва Толстого. Любовь к экзотике? Скорее безопасное расстояние, на котором иностранная (классическая!) литература держится от школьной программы. Чтобы вернуть русскоговорящим школьникам удовольствие -- следить за тем, как увесистые кирпичи «Войны и мира» тают, словно легкие облака, -- нам, видимо, придется начать с Бальзака.
Софья САПОЖНИКОВА
http://www.vremya.ru/2010/13/10/246270.html